Biblioteque


21 известное категоричное утверждение

1. Камни с неба падать не могут, им там неоткуда взяться! (Парижская Академия Наук о метеоритах, 1772 г)


2. В будущем компьютеры будут весить не более 1.5 тонн. (Журнал Popular Mechanics, 1949 г)


3. Думаю, что на мировом рынке мы найдем спрос для пяти компьютеров. (Томас Уотсон – директор компании IBM, 1943 г)


4. Я изъездил эту страну вдоль и поперек, общался с умнейшими людьми и я могу вам ручаться в том, что обработка данных является лишь причудой, мода на которую продержится не более года. (редактор издательства Prentice Hall, 1957 г)


5. Но, что... может быть полезного в этой штуке? (вопрос на обсуждении создания микрочипа в Advanced Computing Systems Division of IBM, 1968 г)


6. Ни у кого не может возникнуть необходимость иметь компьютер в своем доме. (Кен Олсон – основатель и президент корпорации Digital Equipment Corp., 1977 г)


7. Такое устройство, как телефон имеет слишком много недостатков, чтобы рассматривать его, как средство связи. Поэтому, считаю, что данное изобретение не имеет никакой ценности. (из обсуждений в компании Western Union в 1876 г)


8. Эта музыкальная коробка без проводов не может иметь никакой коммерческой ценности. Кто будет оплачивать послания, не предназначенные для какой-то частной персоны? (деловые партнеры Давида Сарнова в ответ на его предложение инвестировать проект создания радио, 1920 г)


9. Концепция интересна и хорошо оформлена. Но, для того, чтобы идея начала работать, она должна содержать здравый смысл. (профессура Yale University в ответ на предложение Фреда Смита об организации сервиса быстрой доставки; Фред Смит станет основателем службы доставки Federal Express Corp.)


11. Да, кого, к чертям, интересуют разговоры актеров? (реакция Warner Brothers на использование звука в кинематографе, 1927 г)


12. Нам не нравится их звук и, вообще, гитарные квартеты – это вчерашний день. (Decca Recording Co., отклонившая запись альбома группы The Beatles, в 1962 г)


13. Летательные аппараты тяжелее воздуха невозможны! (Лорд Кельвин – физик, президент Королевского Научного Общества – в 1895 г)


14. Профессор Годдард не понимает отношений между действием и реакцией, ему не известно, что для реакции нужны условия более подходящие, чем вакуум. Похоже, профессор испытывает острый недостаток в элементарных знаниях, которые преподаются еще в средней школе. (передовая статья в газете New York Times, посвященная революционной работе Роберта Годдарда на тему создания ракеты, 1921 г)


15. Бурение земли в поисках нефти? Вы имеете в виду, что надо сверлить землю для того, чтобы найти нефть? Вы сошли с ума. (ответ на проект Эдвина Дрейка в 1859 г)


16. Самолеты – интересные игрушки, но никакой военной ценности они не представляют. (маршал Фердинанд Фош, профессор стратегии в Академии Генштаба Франции)


17. Все, что могло быть изобретено, уже изобрели. (Чарльз Дьюэлл – специальный уполномоченный американского Бюро Патентов, 1899 г)


18. Теория Луи Пастера о микробах – смешная фантазия. (Пьер Паше – профессор психологии университета Тулузы, 1872 г)


19. Живот, грудь и мозг всегда будут закрыты для вторжения мудрого и гуманного хирурга. (Сэр Джон Эрик Эриксен – британский врач, назначенный главным хирургом королевы Виктории, 1873 г)


20. 640 килобайт памяти должно быть достаточно для каждого. (Билл Гейтс, 1981 г)


21. 100 миллионов долларов – слишком большая цена за Microsoft. (IBM, 1982 г)

Загадки раздвоения личности

Таинственный бразилец


В 20-е годы прошлого века была широко известна история жителя Бразилии Кармине Мирабелли, который мог спонтанно превращаться в различных людей. Внешне оставаясь тем же самым Мирабелли, он становился человеком другой национальности и культуры. Мало того, одновременно с получением невесть откуда знания чужих языков Мирабелли получал и соответствующую эрудицию, которая немедленно улетучивалась, едва Мирабелли возвращался в свое исходное состояние.


Таким образом, побывав поочередно «в шкуре» различных людей, Мирабелли написал на разных языках несколько диссертационных работ и трактатов, обнаруживая удивительные познания в области истории, социологии, юриспруденции, богословия, астрономии, философии, логики, медицины, физики, химии и других наук. Эти его способности неоднократно проверялись различными учеными, которые так и не могли понять, как и откуда Мирабелли получает, а потом теряет свою ученость.


✔ Необразованная болгарская продавщица


Несколько лет назад продавщица из болгарского города Варна Марина Даскалова впала в ступор и неожиданно заговорила приятным баритоном на чистейшем английском языке. «Моя жена сошла с ума!» — в ужасе подумал ее муж. Однако находящийся рядом племянник, хотя тоже испугался, но, немного зная английский, попытался заговорить с нею. Оказывается, исходящий из нее мужской голос убеждал родных, чтобы они позвонили дочери в Софию с просьбой не вылетать в этот день самолетом. Позже выяснилось, что данный самолет разбился, а все пассажиры погибли.


С этого времени состояния транса, во время которых Марина вещала различными голосами на незнакомых языках, стали повторяться. Родные записали речевую продукцию Марины на магнитофон и показали специалистам. Оказалось, что эта простая женщина, не знающая иных языков кроме болгарского, в состоянии отрешения легко разговаривает на большинстве современных европейских языков, а также на латыни… Мало того, голос предупреждал окружающих о каком-либо несчастье или катастрофе, что всегда подтверждалось.


✔ Вселение дьявола или одержимость


Если в мусульманских странах феномен множественной личности вызывал священный трепет, то у христианских народов он воспринимался как вселение дьявола. Как известно, массовый характер вселения нечистого в Средневековье был значительно преувеличен благодаря активной деятельности инквизиции, которая под пытками заставляла женщин оговаривать себя. Но и в наши дни одержимость также иногда имеет место. Необходимо признать, что возможность оккупации тела человека с временным замещением его личности допускается почти во всех основных конфессиях и в колдовстве.


Так, например, некая американка по имени Джоан Смит в течение 30 лет страдала бесоодержимостью, после чего подверглась обряду экзорцима в католических традициях. Едва священник произнес первые слова заклинания, как одержимая вырвалась из рук дюжих мужчин и, неожиданно взлетев в воздух, пронеслась через церковный зал, прилипнув к стене над дверью, откуда ее с трудом оторвали. После этого церковь начали сотрясать дикие вопли, шумы и голоса, исходящие из стен, а тело женщины ужасно распухло… Несмотря на это, обряд продолжался, завершившись полным изгнанием демона.


✔ Тело человека — «общежитие» для духов


Это один из наиболее известных «классических» случаев раздвоения личности. Имя героини Салли Бьючемп. В ней причудливым образом соединялись четыре личности, которые поочередно завладевали ее телом. Самой вредной из них оказывалась личность по имени Салли, которая открыто называла себя духом и появлялась чаще других. Поскольку эти личности знали о существовании друг друга, то между ними шла постоянная вражда за обладанием телом госпожи Бьючемп. Салли, например, специально подкладывала среди вещей лягушек или пауков, зная, что другая псевдоличность их боится до истерики. Салли просто издевалась, зная, что место ее скоро займет другая личность: она специально уезжала из города поздним вечером, чтобы ее товарка испытывала страх, возвращаясь в свой дом пешком по темным и опасным улицам.


Но рекорд обладания «личностями» в наши дни был достигнут неким Стэнли Маллигеном, у которого было обнаружено целых 24 «человека» — настоящее общежитие духов!


✔ Психические эпидемии


Но не только несколько духовных сущностей подселялись в тело одного человека. Бывало и наоборот, что один и тот же «бес» овладевал телами сразу нескольких субъектов. Причиной этого являлась не зараза, а повсеместное невежество и фанатичная религиозность.


Характерным примером является эпидемия одержимости в обители урсулинок во Франции XVII века, когда настоятельнице монастыря стал по ночам являться призрак дьявола, который постепенно овладевал сознанием монахини с помощью эротических слов и прикосновений. Но, когда аббатиса рассказала это другим сестрам, то те тоже начали испытывать аналогичное воздействие нечистой силы.

TEXT Ролан Барт

Ролан Барт: «Письмо — это та область неопределенности, неоднородности и уклончивости, где теряются следы нашей субъективности, черно-белый лабиринт, где исчезает всякая самотождественность, и в первую очередь телесная тождественность пишущего». 

... Письмо есть изначально обезличенная деятельность (эту обезличенность ни в коем случае нельзя путать с выхолащивающей объективностью писателя-реалиста), позволяющая добиться того, что уже не «я», а сам язык действует, «перформирует»; суть всей поэтики Малларме в том, чтобы устранить автора, заменив его письмом, — а это значит, как мы увидим, восстановить в правах читателя.


... Уже за рамками литературы как таковой (впрочем, ныне подобные разграничения уже изживают себя) ценнейшее орудие для анализа и разрушения фигуры Автора дала современная лингвистика, показавшая, что высказывание как таковое — пустой процесс и превосходно совершается само собой, так что нет нужды наполнять его личностным содержанием говорящих. С точки зрения лингвистики, автор есть всего лишь тот, кто пишет, так же как «я» всего лишь тот, кто говорит «я»; язык знает «субъекта», но не «личность», и этого субъекта, определяемого внутри речевого акта и ничего не содержащего вне его, хватает, чтобы «вместить» в себя весь язык, чтобы исчерпать все его возможности. 


Для тех, кто верит в Автора, он всегда мыслится в прошлом по отношению к его книге; книга и автор сами собой располагаются на общей оси, ориентированной между до и после; считается, что Автор вынашивает книгу, то есть предшествует ей, мыслит, страдает, живет для нее, он так же предшествует своему произведению, как отец сыну. Что же касается современного скриптора, то он рождается одновременно с текстом, у него нет никакого бытия до и вне письма, он отнюдь не тот субъект, по отношению к которому его книга была бы предикатом; остается только одно время — время речевого акта, и всякий текст вечно пишется здесь и сейчас. 


Ныне мы знаем, что текст представляет собой не линейную цепочку слов, выражающих единственный, как бы теологический смысл («сообщение» Автора-Бога), но многомерное пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным; текст соткан из цитат, отсылающих к тысячам культурных источников. Писатель ... может лишь вечно подражать тому, что написано прежде и само писалось не впервые; в его власти только смешивать их друг с другом, не опираясь всецело ни на один из них; если бы он захотел выразить себя, ему все равно следовало бы знать, что внутренняя «сущность», которую он намерен «передать», есть не что иное, как уже готовый словарь, где слова объясняются лишь с помощью других слов, и так до бесконечности. 


Скриптор, пришедший на смену Автору, несет в себе не страсти, настроения, чувства или впечатления, а только такой необъятный словарь, из которого он черпает свое письмо, не знающее остановки; жизнь лишь подражает книге, а книга сама соткана из знаков, сама подражает чему-то уже забытому, и так до бесконечности. 


... В многомерном письме все приходится распутывать, но расшифровывать нечего; структуру можно прослеживать, «протягивать» (как подтягивают спущенную петлю на чулке) во всех ее повторах и на всех ее уровнях, однако невозможно достичь дна; пространство письма дано нам для пробега, а не для прорыва; письмо постоянно порождает смысл, но он тут же и улетучивается, происходит систематическое высвобождение смысла. Тем самым литература (отныне правильнее было бы говорить письмо), отказываясь признавать за текстом (и за всем миром как текстом) какую-нибудь «тайну», то есть окончательный смысл, открывает свободу контртеологической, революционной по сути своей деятельности, так как не останавливать течение смысла — значит в конечном счете отвергнуть самого бога и все его ипостаси — рациональный порядок, науку, закон. 


Так обнаруживается целостная сущность письма: текст сложен из множества разных видов письма, происходящих из различных культур и вступающих друг с другом в отношения диалога, пародии, спора, однако вся эта множественность фокусируется в определенной точке, которой является не автор, как утверждали до сих пор, а читатель. Читатель — это то пространство, где запечатлеваются все до единой цитаты, из которых слагается письмо; текст обретает единство не в происхождении своем, а в предназначении, только предназначение это не личный адрес; читатель — это человек без истории, без биографии, без психологии, он всего лишь некто, сводящий воедино все те штрихи, что образуют письменный текст. 


Теперь мы знаем: чтобы обеспечить письму будущность, нужно опрокинуть миф о нем — рождение читателя приходится оплачивать смертью Автора.

Borhes h.l.

"Мы не знаем, что нас окружает — кем-то построенный космос или случайный хаос. Но наша обязанность думать, что есть лабиринт, а главное, что в нашей руке — нить. Мы не владеем ею, мы находим ее случайно, и снова теряем, поверив, заслушавшись или заснув. Мы забудем о ней в философских беседах, и не вспомним про нить, если будем когда-нибудь счастливы.


То было до конца. Ты - время, думала я, время до конца. Я никогда ещё не видела столь тонкого великолепия... Есть время до приостановки моей матери. Есть время после приостановки моего друга. Я парадоксальная впредь. Это очень трудное состояние. Я до после и после после я опаздываю заблаговременно... Мы не ждём помощи пробуждения, ибо это не сон. Здесь - время последних времён, тех что случаются лишь однажды.

(Imitation, unkown author)


Борхес


Ожидание


Пока звонок забьется, дверь откроют 


И - утоление моей тоски - 

Войдешь ты, предначертано Вселенной 

Исполнить бесконечную чреду 

Мельчайших действий. Разум не измерит 

То полуобморочное число 

Фигур, учетверенных зеркалами, 

Теснящихся и тающих теней, 

Растущих и сливающихся тропок. 

Песка не хватит, чтобы их исчислить. 

(Спешат мои сердечные часы, 

Считая злое время ожиданья.)



Пока войдешь, 

Чернец увидит долгожданный якорь, 

Погибнет тигр на острове Суматра 

И на Борнео девять человек.


ДЖЕЙМСУ ДЖОЙСУ


Разбросаны в разбросанных столицах, 

мы, одиноки и неисчислимы, 

играли в первозданного Адама, 

дарующего миру имена. 

На склонах ночи, 

у границ зари, 

мы подбирали (помню и сегодня) 

слова для новолуний, утр, смертей 

и прочего людского обихода. 

Делились на кубистов, имажистов, 

чьи ереси и секты чтут сейчас 

одни лишь легковерные студенты. 

Мы отменяли знаки препинанья 

и обходились без заглавных букв 

в своих фигурных виршах - утешенье 

библиотекарей Александрии. 

И вот созданья наших рук - зола, 

но распаленный пламень - наша вера. 

А ты тогда, 

в пристанищах изгнанья, 

изгнанья, послужившего тебе 

бесценным и чудовищным подспорьем, 

закалкой для искусства, 

сплетал ходы мудреных лабиринтов, 

бесчисленных и бесконечно малых 

в неподражаемой их нищете 

и многолюдий анналов мира. 

Мы все уйдем, но так и не достигнем 

двуликой твари и бездонной розы, 

которые нас в центре стерегут. 

Но есть и от забвенья 

свой оберег, Вергилиево эхо, - 

и улицы живит ночами свет 

твоих неугасимых преисподних, 

походка фраз, нечаянность метафор 

и золотая канувшая тень. 

Что наша трусость, если на земле 

есть хоть один, не испытавший страха? 

Что вся печаль, когда за сотни лет 

хотя б один признался в полном счастье? 

И что потерянное поколенье, 

пожухнувшее зеркало, когда 

его твои оправдывают книги? 

Я - все они, все мы, кого спасла 

твоя неукоснительная строгость, 

чью жизнь твой труд невольно искупил.


К ФРАНЦИИ


Надпись на воротах гласила: 

Ты был здесь, еще не входя, 

и будешь, уйдя отсюда-. 

Это притча Дидро. А за нею - вся моя жизнь, 

вся моя долгая жизнь. 

Я плутал за другой любовью 

и за неутомимым познаньем, 

но был и останусь во Франции, 

даже когда долгожданная смерть 

кликнет меня с одной из буэнос-айресских улиц. 

Вместо вечер и месяц я говорю Верлен. 

Говорю Гюго вместо море и мирозданье. 

Монтень - вместо дружба

Вместо огонь - Жуана, 

и тень за тенью проходят, 

и нет конца веренице. 

Чьей строкой ты вошла в мою жизнь, 

как Бастардов жонглер, 

вступающий с пением в схватку, 

вступающий с пением в Chanfon de Roland

и перед смертью все же поющий победу? 

Век за веком кружит нерушимый голос, 

и каждый клинок - Дюрандаль.

SERAPHINIANUS by ЛУИДЖИ СЕРАФИНИ

ЛУИДЖИ СЕРАФИНИ. CODEX SERAPHINIANUS, PULCINELLOPEDIA И "VOYNICH MANUSCRIPT".


Луиджи Серафини (род. 4 августа 1949, Рим) — итальянский художник, архитектор, промышленный дизайнер, широко известен как создатель Codex Seraphinianus, книги, опубликованной Франко Мария Риччи в Милане в 1981.

Книга содержит приблизительно 360 страниц (в зависимости от издания) и является визуальной энциклопедией неизвестного мира, на неизвестном языке с непонятным алфавитом. Codex поделён на 11 глав, в свою очередь поделённых на 2 секции: первая о мире природы, вторая о человеке.

Само слово «SERAPHINIANUS» по одной из версий расшифровывается как «Strange and Extraordinary Representations of Animals and Plants and Hellish Incarnations of Normal Items from the Annals of Naturalist/Unnaturalist Luigi Serafini», или «Странные и необычные представления животных, растений и адских воплощений из глубин сознания натуралиста/антинатуралиста Луиджи Серафини». 

Текст энциклопедии написан от руки, каллиграфическим почерком, на неведомом языке. На одной странице есть аналог «Розеттского камня» (плиты с надписью на трех языках, благодаря которой разгадали египетскую иероглифику). Но, к сожалению, язык «Кодекса» здесь переводится на еще один неземной язык. Загадка замыкается в себе, не предоставляя никакой возможности для открытия тайны. Сам Луиджи Серафини отказывается комментировать книгу и истолковывать её язык и аллегории.

Причудливые свойства текста рукописи Войнича (такие как удвоенные и утроенные слова) и подозрительное содержание иллюстраций (например, фантастические растения) привели многих исследователей к заключению, что манускрипт в действительности может быть мистификацией.


В 2003 году доктор Гордон Ругг[en], профессор Килского университета (Англия) показал, что текст с характеристиками, идентичными манускрипту Войнича, может быть создан с использованием таблицы из трёх столбцов: со словарными суффиксами, префиксами и корнями, которые бы отбирались и комбинировались посредством наложения на эту таблицу нескольких карточек с тремя вырезанными окошками для каждой составной части «слова». Для получения коротких слов и для разнообразия текста могли использоваться карточки с меньшим количеством окошек[8][36][37]. Подобное приспособление, называемое решёткой Кардано, было изобретено как инструмент кодирования в 1550 году итальянским математиком Джироламо Кардано, и предназначалось для скрытия тайных посланий внутри другого текста. Однако текст, созданный в результате экспериментов Ругга, не имеет таких же слов и такой частоты их повторяемости, какие наблюдаются в манускрипте. Сходство текста Ругга с текстом в манускрипте лишь визуальное, а не количественное[38].


Физик Марчело Монтемурро из Манчестерского университета в соавторстве с Дамианой Занетте из Атомного центра Барилоче[en] в 2013 заявил об обнаружении в рукописи Войнича «лингвистической структуры», которая, по словам учёного, не совместима с гипотезой мистификации и говорит о том, что в тексте имеется зашифрованное послание[12]. Исследование опубликовано в рецензируемом журнале PLoS One[en][9], его краткое описание также можно прочитать на сайте BBC News[6]. Наиболее важное предположение исследователя заключается в том, что текст написан на искусственном языке, имеющем чёткую логическую структуру[12].

Han-SHan Cold Mountain Poems

Морис Бланшо

Морис Бланшо 

Письмо начинается только в момент приближения к той точке, где открывается ничто... Импульсивная сила письма заставляет мир исчезнуть. В этот момент время утрачивает свою решающую власть; ничто может действительно начаться.письма заставляет мир исчезнуть. В этот момент время утрачивает свою решающую власть; ничто может действительно начаться.

«Эта формула объясняет, почему у литературы такой идеал: говорить, чтобы ничего не сказать. Это не мечты, не роскошь нигилизма. Если, говоря о вещах, мы рассказываем о них только то, что делает из них ничто, тогда ничего не говорить и есть единственная надежда сказать все. Надежда довольно нездоровая».


Слово подает мне некую сущность, но лишенную бытия. Оно становится отсутствием бытия, отрицанием его, тем, во что оно превращается после того, как его лишают бытия, то есть самим фактом небытия. С этой точки зрения говорить — это странное право. <...> Смысл слова предполагает в качестве прелюдии ко всякому слову нечто вроде обширной катастрофы, потопа, разливающегося целым морем над всем живым. Бог создал живые существа, а человеку пришлось их уничтожить. Только тогда они обрели для него смысл, и он воссоздал их из этой смерти, в которой они сгинули; но вместо живых существ возникла лишь сущность, и человек оказался обреченным жить и воспринимать все только через смысл, который ему пришлось создавать. Он вдруг увидел себя узником дня и понял, что дню этому нет конца, ибо даже конец его был светом, так как этот конец существ и породил их смысл, то есть сущность.


Ясно, что возможность говорить связана во мне с моим собственным небытием. Называя себя, я как бы пою по себе похоронную песнь: я разлучаюсь с самим собой, во мне больше нет ни моего присутствия, ни моей реальности, а есть только объективное, безличное присутствие моего имени, которое превосходит меня и застывшая неподвижность которого служит мне как бы надгробием, повисшим над пустотой. Когда я говорю, то отрицаю существование того, о чем говорю, а также и существование самого говорящего: моя речь, обнаруживая бытие в момент его несуществования, утверждает, что это обнаружение исходит из отсутствия того, кто его производит, из его способности устанавливать дистанцию с самим собой, быть другим в отношении своего бытия. Вот почему, чтобы речь по-настоящему возникла, жизнь, которой предстоит быть носителем этой речи, должна пройти через опыт своего небытия, стать «потрясенной до основания, и все, что было в ней устойчивого и прочного, должно быть поколеблено».


Речь начинается только с пустоты; полнота и уверенность не говорят; тому, кто говорит, всегда не хватает чего-то существенного. Отрицание связано с речью. Я начинаю говорить не для того, чтобы что-то сказать, — это ничто заставляет меня говорить; а само ничто не говорит — оно обретает сущность в слове, и сущность слова — это тоже ничто. Эта формула объясняет, почему у литературы такой идеал: ничего не сказать; говорить, чтобы ничего не сказать. Это не мечты, не роскошь нигилизма. Речь обнаруживает, что обязана своим смыслом не тому, что существует, но своей отстраненности от существования, и подвергается соблазну сохранять эту отстраненность, достигать негации внутри себя самой и делать из ничто — все. Если, говоря о вещах, мы рассказываем о них только то, что делает из них ничто, тогда ничего не говорить и есть единственная надежда все сказать. Надежда довольно нездоровая.


Приложим усилие и послушаем слово: в нем борется и работает ничто — неустанно продвигается вглубь. Напрягается в поисках выхода, уничтожая свою темницу, — воплощение безмерной тревоги, бдительность без формы и имени. И вот, печать, хранившая это небытие в пределах слова, в виде его смыслов, сломлена: открывается доступ для других слов, менее устойчивых, еще не точных, более склонных покориться необузданной свободе негативных сущностей, неустойчивых единств, не понятий еще, а их движения, ускользания в виражи, которые никуда не ведут. Так и начинается гонка, в которой речь, пребывая в движении, призвана удовлетворить неспокойное требование конкретной вещи, лишенной бытия, которая, посомневавшись возле многих слов, пытается всех их ухватить, чтобы всех зараз подвергнуть отрицанию, заставить обозначать пустоту, которую они не способны ни заполнить, ни показать, беспрестанно утопая в ней.


Да, к счастью, язык вещественен: как написанная вещь, кусок коры, осколок камня, ком глины, в которых зиждется реальность земли. Слово действует не воображаемо, а как темная сила, как заклинание, подчиняющее себе вещи, делающее их реально присутствующими вне самих себя. Оно — элемент, едва отделившаяся часть Земных недр: не имя даже, а мгновение всеобщей анонимности, чистое утверждение, оцепенение перед лицом темной глубины. И в силу этого речь стремится играть свою игру без творящего ее человека. 


Литература оставляет в стороне писателя, перестает быть работой вдохновения, самоутверждающимся отрицанием, идеалом, вписывающим себя в мир как абсолютная перспектива всей совокупности мира. Она не вне мира, но и не в нем самом; она — присутствие вещей, опережающее присутствие мира; она же — их устойчивость после его исчезновения: упрямство того, что остается, когда все уходит, отупение того, что возникает, когда ничего нет. Поэтому-то ее не спутаешь с сознанием, дающим свет и принимающим решение; она — мое сознание без меня, лучезарная пассивность минеральных веществ, прозрачность на дне бесчувствия. Она — не сама ночь. А навязчивая мысль о ночи; не ночь, но сознание ночи, не теряющее бдительности, чтобы захватить себя врасплох, и из-за этого все время впадающее в рассеяние. Она — не день, а та сторона дня, исключив которую, он стал светом. Она и не смерть, так как через нее, не существуя, проступает ее существование, то, что остается за существованием как самое непреклонное утверждение, без начала и конца; она же — смерть как невозможность умереть. <...> Но вот что она из себя представляет и дает увидеть: желание быть чем-то; отказ от желания говорить, погруженный в соляные столпы замерзших слов; судьбу, которой она становится, — как речь без говорящего, как письмо без писателя, как свет сознания, лишенного «я», — это безумное усилие, чтобы уйти в себя, скрыться за фактом того, что она показывает.

PoeTry

Когда кажется что съедены все рифмы,

оккупированный мозг поделен Польшей, 

сломан грифель вдохновенья, кружит гриф, "МЫ" -

лишь "Я" в квадрате черном и не больше; 

когда нет полутонов, а полустанки 

превратились в ошалевшие столицы; 

когда вечности упавшие баранки, 

с хрустом, вписаны в житейские таблицы; 

когда тащишь как Мюнхгаузен себя ты 

из болота за волосы тщетно; 

когда вера ищет угол пятый 

и спивается с надеждой незаметно; 

когда третью из троицы, что Люба, 

ты уже не помнишь - только образ 

(да простит София- мать что я так грубо); 

когда жизни перспектива это кобра с 

ядом, разделенным по знакомым 

(ты достоин - выбор твой отчасти); 

и когда сливаясь с заоконным, 

принимаешь серость своей масти; 

когда время вдруг пошло на перемотке, 

в миг сближая титры и актера,

где ковчег, распиленный на лодки 

сохранит лишь имя режиссера... 

Ты, герой всего того что выше,

взяв бумажный параллелепипед, 

погружаешься в спасительные ниши,

пьешь тот сок, что вряд ли будет выпит 

до конца, и текста крошки 

тяжелей твоей потребы плотской... 

там где на тебя глядит с обложки,

как спаситель твой, Иосиф Бродский.


Михаил Позняк



Guy Debord - Society of the spectacle

Ги Дебор.


 О нём надо говорить именно так, сделав большую, торжественную паузу между словами. Без долженствующих эпитетов «пророк», «гений», «революционер» - самоубийца этого не любил. Сам Дебор называл себя стратегом и провёл закрытую, неточную жизнь, что до сих пор частично спасает автора от капитализации Спектаклем.

 Поэтому и говорить мы будем не столько о биографии Дебора, а о его простой, как кирпич, идее: «Все, что раньше переживалось непосредственно, теперь отстраняется в представление». Дебор назвал это Спектаклем. Впервые работа «Общество спектакля» вышла в 1967-ом, но всего через год стала самой востребованной книжкой восставших парижских студентов. Гораздо позднее Дебор написал: «При чтении этой книги необходимо иметь в виду, что она была написана с сознательным намерением нанести ущерб обществу спектакля. В ней ничего не было преувеличено».

 Спектакль – это самостоятельное движение неживого. Это такая степень развития капитала, при которой он начинает отчуждать у людей не просто плоды их производства, а досуг. Когда помимо физических благ (автомобили, деньги и т.п.) система начинает накапливать их образы, это приводит к тому, что культурный код становится товаром. Человек начинает потреблять не продукты, но Danon, не автомобили, но Reno, а также бренды, имиджи, фетиши, представляемое, ненужное, навязанное. Общество, где социальные отношения обусловлены тотальной куплей-продажей образов и называется Спектаклем. 

Спектакль достигается с помощью системы образов, обладающих собственной, независящей от человека силой и распространяющихся не просто с помощью телевизора, радио, газет, рекламы, а благодаря самому характеру господствующего производства. Элементы Спектакля были и раньше, также, как до ХХ века существовали в человеческой истории очаги общества потребления (мода римских патрициев, двор Людовика XVI), но никогда иллюзия не достигала планетарных масштабов. Она была фрагментированной, проявлялась спорадически, тогда как благодаря техническому прогрессу Спектакль приобрел своё главное качество – всеобщность. Он не оставил альтернативы. Всё, даже этот текст, даже взорвавшаяся в метро бомба отныне являются его частью, которая уже на том основании принадлежит Спектаклю, что борется с ним.

 Но этого мало. Может сложиться превратное впечатление, что Спектакль – это некий голливудский супер-злодей, персонифицированный и узнаваемый, который хоть и обладает бесконечным могуществом, но его можно победить. Нет, нет! Это было бы слишком легко! Если есть супер-злодей, то должен быть и happy end, но его никогда не будет, потому что на экране уже пошли титры. Вот что сразу подчёрнул Дебор: «Спектакль нельзя понимать ни как злоупотребление неким миром визуальности, ни как продукт массированного распространения образов». Спектакль – это не чья-то злая воля или заговор, а мировоззрение, ставшее материальным. Это отношение людей по поводу вещей, в ходе которых люди не только приобретают качества говяжьего мяса или табуретки из IKEA, но и сам акт обмена становится элементом зрелища.

 Спектакль – это уже осуществлённый выбор. Его точного определения не существует и здесь культурные революционеры, деконструирующие язык капитализма, оставили потомкам место для творчества. Можно определять Спектакль как угодно. Спектакль – это власть лжеца, не верящего в свой обман. Спектакль – это стёб, ставший мировой валютой. Спектакль – это твой батя, который запрещает ходить на митинги. И митинги, эти ебучие митинги – это тоже Спектакль. Ха-ха, довольны!? Поморщились от рваного, нестандартного текста, скачущего от академизма к мату? Это тоже придумал Ги Дебор. Но обо всём по порядку.

 В начале 50-хх целый ряд молодых и бесшабашных европейцев пришли к описанным выше, но пока ещё не артикулированным выводам. Они состояли в движении леттристов, основанном прекрасным румыном Исидором Изу. Радикалы недолго довольствовались культурными экспериментами с буквами и фонетикой, и в 1952-ом молодой Дебор врывается на конференцию Чарли Чаплина и громко обвиняет того…. в фашизме! Назвать Чаплина фашистом, каково, а? Усатый котелочек ждал обвинений в бесталанности, фальши, притворстве, богатстве, наконец, можно было назвать актёра конченным уродом. Это имеет определённые основания! Почему нет!? Вы только посмотрите на него! Но назвать фашистом Чаплина, ярого противника III Рейха, высмеявшего Диктатора, - это как нанести удар ногой в боксёрском поединке. Чего-чего, но этого никто не ждал! Абсурд! Нелепость! Все раскрыли рты и задумались! В этом и заключалась тактика будущих ситуационистов. Они решили моделировать такие культурные ситуации, которые бы не смог просчитать Спектакль.

 Основой Спектакля является симуляция, т.е. опосредованные стереотипы, принимаемые человеком за норму. Кстати, Жан Бодрийяр, придумавший симулякры, вдохновлялся как раз Дебором, только писал совсем уж непонятно и заумно. Противостоят симуляциям ситуации, т.е. искусственно и намеренно сконструированные поступки, которые бы показывали нелепость существующих социальных отношений, взрывались бы так ярко, что высвечивали абсолютную ложь «недоброй доброты». Ситуация – это теракт, стих, даже покупка помидор, водное поло, главное, чтобы она проходила ради подлинных чувств, а не по навязанным рекламой клише. Скажем, если вы с приятелем решили ограбить ювелирную лавку, а потом переплавить золото в грузила для удочек – это ситуационизм. А если забарыжить драгоценности – обыкновенный бандитизм. Вообще идейные разбойники, а не хлипкие студенты, являются сегодня самыми последовательными ситуационистами. Хочу граблю, а хочу нет. А хочу – конфеты ем. Хорошо! Концепция, в общем-то, достаточно простая, но сыгравшая с молодыми ситуационистами злую шутку.

 Май 1968-го, знаменитые парижские волнения, прошли фактически под знаком ситуационизма. «Под булыжниками - пляж», «Запрещается запрещать», «Будьте реалистами – требуйте невозможного»… Дебор на баррикадах, один из немногих, кто выступает за радикализацию протеста. Что удивительно, но ему знакомо оппонируют говноеды: всё эти беспорядки нужны США, чтобы сместить неугодного им Де Голля. Знакомо, не правда ли? Опубликованные сегодня документы доказывают, что говноеды были правы. Впрочем, они почти всегда правы, так уж устроен мир. Но дело не в этом. Когда ситуационисты завладели умами молодёжи, то тут же растерялись. Что же с этим, собственно, делать? Одно дело издавать журнальчики для подпольного авангарда, получать за столкновения с полицией пару недель ареста, устраивать художественные акции, но дальше… дальше по идее нужно было воевать и погибать, к чему оказались готовы единицы. А кто захочет погибать за химерическую идею о разрушении власти сна? Скажи кому – рассмеётся. Рабочим нужна прибавка к зарплате в пятьдесят сантимов, а не революция. Как тут быть революционерам?

 

 Впрочем, когда говорят «революционер», то обычно добавляют «пламенный». О, какая мерзость! В революции романтиками позволено быть лишь пехоте, безвестно гибнущей в окопах и подворотнях. Изо рта настоящего революционера воняет, но не потому что он не чистит зубы, а потому что после завтрака целовался с бонзой, против которого ночью точил кинжал. До поры до времени революционер очень ласков с демоном, который его кормит. Ласков, пока достаточно заматерев, не наносит хозяину смертельный удар. Так и Дебор дружил с левым миллионером Жераром Лебовичи. Он, например, купил в Латинском квартале Парижа кинотеатр, где стал круглосуточно крутить странные фильмы Дебора. Ги ведь прежде всего режиссёр, а потом всё остальное. Вскоре Жерара Лебовичи хлопнули в собственном автомобиле. То, что четыре выстрела были произведены с заднего сидения, скорей всего говорит о том, что продюсер знал своего убийцу. Тот оказался не без юморка - аккуратно поставил одну гильзу на приборную панель. Убийство не раскрыто до сих пор.

 Об истории левой мысли, поручкавшейся с капиталом, Дебор и пишет в части «Общества спектакля». Самая скучная, неинтересная часть книги, которая была актуальна для двухполярного мира, но теперь, когда «Коммунизм» – это музыкальная группа… теперь-то кому до этого есть дело? Разве что кучке сумасшедших доктринёров. Зато важны ситуационисты Флоранс Рэй и Одри Мопен, немножко посражавшихся со свиньями. Или скинхед Артур Рыно, который смоделировал чистую ситуацию, заявив перед вынесением приговора: «Я буду краток! Я убивал за Веру, Царя и Отечество! У меня всё». 

 Вот и ситуацинизм – всё.

 В последнее время Дебор неизбежно стал популярен, соответственно, включился в спекулятивную коммуникацию, которая превратила его в комиксы, картинки и даже мемы. Но это уже не ситуационистский комикс «Возвращение колонны Дуррути», а смешочек, цель которого насладиться зрелищем, которое тем слаще для искушённого потребителя, чем больше неизвестно массе. Интеллектуалы ревностно оберегают знание о Деборе, которое давно перестало быть радикальным и подпольным, как гениальный фильм, зачем-то засвеченный в кинотеатре.

 Лучшее, что здесь можно сделать – это застрелиться. И тем более нужно раз и навсегда оставить в покое Ги Дебора. Стратег, как бы сознательно он не спивался, всё-таки проиграл. Его показали по телевизору.

Kerouac, Jack

и все Ангелы и мыши и проездом через всё

 

«До Просветления – руби дрова, носи воду. После Просветления – руби дрова, носи воду»

“Когда Будда проповедовал о пылинках, то это были не-пылинки, поэтому обо всех пылинках Будда проповедовал как о не-пылинках. Это и называют пылинками”

ангелы
Зачем еще нам жить если не обсуждать (по меньшей мере) кошмар и ужас всей этой
жизни, Боже как мы стареем и некоторые из нас сходят с ума и все злобно меняется —
болит именно эта злобная перемена, как только что-то становится четким и
завершенным оно тотчас разваливается и сгорает -
Превыше всего прочего, мне жаль — но то чего мне жаль ни вам не поможет, ни мне -
В горной хижине я убил мышь которая была — фу — у нее были маленькие глазки
глядевшие на меня умоляюще, она уже была злобно ранена тем что я ткнул ее палкой
пробив ее защитное укрытие из пачек липтоновского супа с зеленым горошком, она вся
была в зеленой пыли, билась, я прямо высветил ее фонариком, убрал упаковки, она
смотрела на меня «человеческими» боязливыми глазами ("Все живые существа дрожат
от страха наказания"), с маленькими ангельскими крылышками и всем остальным она
просто от меня получила, прямо по голове, резкий треск, от которого она умерла, глазки
выкатились покрытые порошком зеленого горошка — Ударяя ее я чуть не всхлипнулвскрикнув "Бедняжка!" как будто бы не я это делал?

....

Когда большие олени по-коровьи паслись у меня в лунном дворике я все же смотрел
на их бока как сквозь прицел ружья — хоть никогда бы и не убил оленя, который умирает
большой смертью — тем не менее олений бок означал пулю, олений бок означал
стрелопронзание, в сердцах людей нет ничего кроме убийства — Св. Франциск должно
быть это знал — И предположим кто-то пришел к Св. Франциску в его пещеру и
пересказал ему кое-что из того что говорят о нем сегодня гадкие интеллектуалы и
Коммунисты и Экзистенциалисты по всему миру, предположим: 

"Франциск, ты всего лишь
испуганный глупый зверь и только который прячется от страждущего мира,
оттягиваешься себе на природе и делаешь вид что ты так свят и любишь животных,
прячешься от реального мира со своими формальными серафическими херувимскими
наклонностями, пока люди плачут а старухи сидят на улице рыдая и Ящерица Времени
скорбит вечно на горячей скале, ты, ты, считаешь себя таким святым, втихомолку
пердишь по пещерам, смердишь так же как и прочие, а пытаешься показать что ты
лучше людей?" Франциск мог бы и грохнуть этого человека — Кто знает? — Я люблю Св.
Франциска Ассизского как и любого на свете но откуда мне знать что бы он сделал? —
может убил бы своего мучителя — Поскольку убиваешь ты или нет, вот в чем и беда-то,
никакой разницы нет в сводящей с ума пустоте которой все равно что мы делаем — Мы
знаем только то что все живо иначе бы его здесь не было — остальное досужие
домыслы, умствования насчет реальности ощущения хорошего или плохого, этого или
того, никто не знает святой белой истины поскольку она невидима -


Но что же нам делать?
Довольно скоро возникнет новый род убийцы, который станет убивать безо всякой
причины, просто чтоб доказать что это неважно, и его достижение будет стоить не
больше и не меньше последних квартетов Бетховена и Реквиема Бойто — Церкви
падут, монгольские орды станут ссать на карту Запада, короли-идиоты будут рыгать
давясь костями, всем будет наплевать когда сама земля рассыпется в атомную пыль
(как это было в самом начале)

 и пустоте по-прежнему пустоте будет все равно, пустота
будет просто продолжаться с этой своей сводящей с ума улыбочкой которую я вижу
везде, смотрю ли на дерево, на скалу, на дом, на улицу, я вижу эту улыбочку — Эту
"тайную Богоухмылку" но что же это за Бог который не изобрел справедливости? —
Поэтому они зажгут свечи и произнесут речи и ангелы неистовствуют — Ах но "Я не
знаю, мне все равно, и не имеет значения" будет последней человеческой молитвой 

-
Тем временем во всех направлениях, внутрь и наружу, вселенной, наружу к
нескончаемым планетам в нескончаемом пространстве (более многочисленным чем
пески в океане) и внутрь в неограниченные огромности вашего собственного тела кое
суть также нескончаемое пространство и «планеты» (атомы) (весь электромагнитный
сумасшедший расклад скучающей вечной силы) тем временем убийство и бесполезная
деятельность продолжаются, и продолжались с безначального времени, и будут
продолжаться никогда не заканчиваясь, и нам дано знать, нам с нашими оправданными
сердцами, лишь то что это только то что есть и не больше чем то что есть и у него нет
имени и это не что иное как звериная сила -
Ибо те кто верят в личного Бога которому не безразлично хорошее и плохое
галлюцинациями завопят себя за тень сомнения, хоть Господь и благословляет их, он
все равно отсутствующе благословляет пробелы -
....


Здесь
же, всё, жаждущие ручейки сентября не шире моей ладошки, выдавая воду водой, где я
плескался и пил и мутил эту воду чтоб идти дальше
— Господи
— Как сладка жизнь?
Так же сладка
как холодна
вода в лощине
на пыльной усталой тропе —
Вокруг полно маленьких съедобных травок — Человеку бы это
удалось, затаиться тут в горах, варить травы, притащить с собой немного жира, варить
травы на крошечных индейских костерках и жить вечно — "Счастлив с камнем сед
головой пусть небо и земля занимаются своими переменами!" пел старый Китайский
Поэт Ханьшан — Без всяких карт, рюкзаков, пожароискателей, батарей, самолетов,
предупреждений по радио, одни комары зудят в гармонии, да струйка ручейка — Но нет,
Господь снял это кино у себя в уме и я часть его (часть его известная под именем меня)
и не мне понимать этот мир и значит брести посреди него проповедуя Алмазную
Непоколебимость которая гласит: "Ты здесь и ты не здесь, и то и другое, по одной и той
же причине," — "просто Вечная Сила пожирает все"

....

Мы орем как и повсюду на свете Не-Опустошения (?) люди орут в рассказывательных
комнатах, или шепчутся, шум их бесед сплавляется в один обширный белый состав
святого наступившего молчания которое в конечном итоге вы будете слышать вечно
когда научитесь (и научитесь не забывать слышать) — Так почему бы и нет? валяй ори,
делай что хочешь -
И мы говорим об оленях -

(54)
Счастье, счастье, бензиновый дымок по озеру — счастье, книжка про ковбоев которая
у него с собой, которую я мельком просматриваю, первая потрепанная пыльная глава с
презрительно ухмыляющимися парнягами в сомбреро не иначе как замышляющими
убийства в расщелине каньона — ненависть накаляет их физиономии голубой сталью
— скорбные, тощие, измученные, потасканные лошади и жесткий чаппараль — И я
думаю "О фиг ли все это сон, кому какое дело? Кончай, то что проездом через все,
проездом через все, я с тобой" — "Давай проездом через моего дорогого Фреда, пусть
он почувствует экстаз твой, Боже" — "Давай проездом через всё это" — Как может
вселенная быть чем-то иным кроме Утробы? Причем Утробы Бога или Утробы
Татхагаты, это просто два языка а не два Бога — И как бы то ни было истина
относительна, мир относителен — Все относительно — Огонь есть огонь и не есть
огонь — "Не беспокой Эйнштейна спящего в своем блаженстве" — "Значит это всего
лишь сон поэтому заткнись и наслаждайся — озеро разума" -
Лишь изредка Фред разговаривает особенно со старым словоохотливым Энди
погонщиком мулов из Вайоминга, но говорливость того играет лишь заполняющую роль
— Хотя сегодня пока я сижу и курю свою первую сигарету из пачки, он разговаривает и
со мною, думая что мне нужны разговоры после 63 дней уединения — а разговаривать с
человеческим существом это как летать с ангелами.
"Олень, второй — важенки — как-то ночью две молодых ели прямо у меня во дворе" —
(Кричу я поверх двигателя) — "Медведь, признаки медведя — голубика — " "Странные
птицы," добавляю я подумав, и бурундуки с овсинками в лапках что понавыдергивали из
ограды старого загона — Пони и лошади старины 1935-го
где
Они теперь?
"А на Кратере койоты!”



————

В газетах я вижу где Мики Мэнтл не побьет рекорд Бэйба Рута по хоум-ранам. Ну
ничего. Билли Мэйз сделает это на следующий год.
И я читаю об Эйзенхауэре машущем из поездов на предвыборных речах, и Адлаи
Стивенсоне таком элегантном таком подлом таком гордом — Читаю о бунтах в Египте,
бунтах в Северной Африке, бунтах в Гонконге, бунтах в тюрьмах, бунтах к дьяволу
везде, бунтах в опустошении? — Ангелы бунтуют против ничто.
Лопай свою яичницу
и
заткнись
(ангелы 69)
...
72
И я неистовствовал чисто среди скал и снега, на скалах сидеть а снег пить, скалы
чтобы начинать ими лавины а снег чтобы кидаться снежками в мой дом —
неистовствовал среди комаров и умирающих самцов муравьев, неистовствовал на
мышь и убил ее, неистовствовал на сотнемильную циклораму заснеженных гор под
голубым небом дня и звездным великолепием ночи — Неистовствовал как дурак, когда
следовало любить и раскаиваться -
Теперь я вернулся в это проклятое кино мира и вот теперь что мне с ним делать?
Сиди в дураке и будь дураком,
вот и всё -

Все равно Опустошение -

(керуак)​


newFactory paris - La Forge avg amworldfilms.com @2009