Время вдвоём

Я напишу тебе письмо

письмо. Я знаю, что тебе больно и одиноко, это не одно и то же, но причиной тому я. Значит – одно? Я знаю, что, то, что я – здесь, а не с тобой – там, когда ты вспоминаешь об этом… Я знаю …  Ещё я знаю, что одна мысль о том, что, ты и я в одном месте, в одно время, в одном ритме – не произойдёт, эта мысль – настолько невероятна, что думать не можется после этого, закрыть глаза и мечтать, это - всё. Без лиц, они стираются из услужливой памяти, без звуков, эти уходят первыми, без запахов, внутренним дыханием быть, не желая знать, зачем и почему, на сколько и где, не смотря ни на что, рядом. Со мной это происходит часто, я чувствую, когда это приходит, и улыбаюсь. Я знаю, что это всё, что мне дано.

 

Когда она мне снится, я знаю, у меня впереди хороший день. Наверное, я себя так приучила, настолько эти сны были невыносимы сначала, когда она умерла. Моя собака. Моя левая уже перестала искать её шею при переходе улицы, прошло 10 лет. Я перестала смотреть на борзых. Я тогда ещё поняла, что другой собаки у меня никогда не будет.

 

Мне говорят, надо уезжать, ехать, я говорю, подождите, я не могу, я должна забрать Аришу, начинаю вспоминать во сне, где я её оставила, где она меня ждёт, даже, если умерла, но в этом сне я её ищу, значит, увижу, и уже так давно забытое движение губ, моя старая улыбка, разжимает рот почти через силу, я увижу Аришу, скоро, только надо её найти, конечно же, я её найду, и нахожу в каждом сне теперь, лет 5, и круг замыкается, тишина и наше бытие вдвоём, как тогда, всегда полное, всегда равное, так я её воспитала, так она потом воспитывала меня. 

 

Она ревновала ко всему и всем, рвала в клочья диваны, книги, страницу за страницей, выгрызала дыры в дверях, уничтожала мои туфли и сапоги, а потом добралась до главного врага – компьютера. Я отстукивала тогда (после полного рабочего дня6 по ночам) по 20 страниц в день – 7 часов подряд,  зомби, утонувшая в экране и сигаретах, я не была рядом, я – не была.  Она протестовала, она требовала меня обратно. Я создала наше время. Наш ритм. Наш мир.

 

Наши завтраки в соседнем кафе – Ариша знала, если я беру её тонкий матрас, мы идём пить кофе. Её там укладывали вдоль стены, в счёт тонины длинных балеринных её лап, перекрещённых в ожидании круасона  с маслом, на блюдечке. При её обычном аппетите, ей, всё-таки, всегда было достаточно двух, в то время, как я сметала омлет из 5 яиц с ветчиной, грибами и 3х сыров. Она была лэйди. Потом она с ума сводила всех паркующихся водителей, бросавших машину посередине улицы и умоляющих меня (я – в газете на 23ьей странице, Ариша переместилась в тень рядом с поребриком) – Мадам, пожалуйста, уберите её тоненькие лапы, я боюсь её задеть. Ариша щурит глаза, улыбается, я киваю, она медленно, о, так медленно измеряет, смотрит снизу вверх на свою жертву, я – придётся отблагодарить за неудобство, наверное. Жертва – улыбаясь, конечно же! Ариша медленно встаёт, разворачивается, наблюдает за качеством вождения, потом следует за жертвой вовнутрь, где и добивается кусочек на её выбор! –уже полдень, в конце концов, можно и пообедать.

Тени ползли по стенам медленно, часы тикали по-старинному в прохладе кафе, я до дыр зачитав газету, потягиваюсь, ну что пойдём гулять? Ариша смотрит на меня сонно, ты что?  Ну ладно, пошли скажем «хэлло» всем моим друзьям - клошарам, они меня называли «лэйди с борзой».

 

Джек, корейский буддийский монах, живший из своей каталки, 3 года на улице, ни слова по-английски, по-французски, он мне подарил «И-чинь», она у меня на подокиннике, уже 12 лет, на всех подоконниках, где я была за эти годы. Мишель продаёт за 5 долларов 9 СД Бетховена, Deutsche Grammophon, который я  слушаю сейчас, когда пишу тебе это вот письмо. Через 12 лет. Музыка не умирает. Мишель умер от передозировки, ленивец, надоел ему этот цирк, называемый жизнь. У Клодии опять кризис, её очередной благоверный унёс «всё» (наркота), и она боится, что – к новой пассии. Благая душа, ей не жалко, и трясёт её уже всеръёз, заскорузлая негнущаяся рука с огромными, жёлтыми ногтями, черные вены на сгоревшей дотла коже,  сочащиеся язвы на ногах от «иглы», ей не помочь, она гладит так нежно Аришину шею, смотрит ей в глаза, Ариша же уже заметила своего врага по улице (по обожанию), чёрного лабрадора Пикса, уши столбиком, глаза в нитку, спина пружиной. Клодия смеётся беззубым ртом, ревность – она не только у двуногих! Я даю ей пару сигарет, что здесь – золотая валюта, оставляю докурить свою, - «Думаю, Мишель вернётся, ты же – настоящая ЕГО !», говорю я этой 32 летней женщине, она смотрит мне в глаза, «Да, ты права, я - настоящая», мы прощаемся, пока Ариша не атаковала бедного добродушного Пикса.

 

Заворачиваем за угол, она устаёт от палящего солнца и слепящего асфальта, мы проходим медленно по тенистым сторонам улиц, чтобы она остыла, её рёбра вздымаются от жары, язык до земли, 11 лет, солидный возраст, а мы забыли. Пора в тень, в день, обратно, в другой ритм, цикл, телефоны, телевизоры, наша суббота – завершена.

 

Я так мало помню из этого, почти полу-года, полу-года рекордной жары, была даже какая-то любовь, демонстрации, арест, приглашение на Магистра, номинация, ничего не помню так, как это блюдечко между её лап с разрезанным надвое круасоном, намазанным маслом. Хозяйку кафе помню, она стояла, улыбалась всем лицом, ждала, когда Ариша съест первый, потом поднимет голову, смотря в глаза ей, потом мне, а второй? Хозяйка, португалка,  вытирает руки о передник, поднимает блюдце, идёт за вторым. Ариша исследует свою, всегда правую лапу, слизывает медленно (терпеливо) крошки круасона. Терпение никогда не было нашей сильной стороной.

 

Время вдвоём в жаре полудня, ритмы этих бесконечных суббот, тени по стенам ещё ползут, мы ещё там, мы там и остались с ней,  там я и нахожу её порой в моих снах.  Найди меня там, где ты меня видишь, там я тебя найду, там я тебя буду искать, там, всё как надо, навсегда.

(перевод  с англ.)

newFactory paris - La Forge avg amworldfilms.com @2009